Церковь - «за» трансплантацию органовКомментарии: 4

После скандала с россиянкой в коме, лицо которой хотела выкупить турецкая женщина, после очередного дела «черных трансплантологов», забиравших роговицы глаз у трупов началась очередная мышиная возня вокруг трансплантологии. А мы пытались разобраться, хорошо это или плохо? Нужно это или не нужно? И готов ли каждый человек пожертвовать своим органом или органом своего близкого для того, чтобы спасти жизнь другому человеку?

В студии находились эксперт синодального отдела по делам молодежи Московского Патриархата, председатель комиссии по биомедицинской этике, медицинскому праву иеромонах Дмитрий и руководитель отделения общей анестезиологии и реанимации имени Петровского Российской Академии Наук, председатель Московского Научного общества анестезиологов, реаниматоров, доктор медицинских наук, профессор Виктор Михайлович Мидиков, а также ведущая радио «КП» Екатерина Шевцова и корреспондент отдела «Здоровье» Анна Кукарцева.

«Наv нужна позиция добровольной жертвы»

Шевцова:
- Я сразу бы хотела узнать позицию церкви и позицию врачей. В этом плане совпадают взгляды на трансплантологию или здесь мы все-таки идем в одном направлении?

Отец Дмитрий:
- Да. Позиция церкви и позиция врачей полностью совпадает в вопросе допустимости и приемлемости трансплантологии. Расхождения начинаются не в области медицины, а в области государственного регулирования забора органов.

В Российской Федерации действует презумпция согласия. Считается, что по умолчанию, человек согласен на то, что после его смерти органы будут изъяты. Это наследие эпохи военного коммунизма, когда партия большевиков решила за всех, что Бога нет, души у человека нет, и телом можно распоряжаться, как заблагорассудится обществу, а реально – партии.

На Западе действует совершенно другая система, в США, в частности. Это презумпция несогласия, согласно которой человек по умолчанию не согласен на забор органов. И чтобы их забрать, нужно получить подтверждение того, что он был к этому готов. Для чего существует специальный социальный инструмент – карточка донора. Потому что ведь нельзя проверить никакие базы – несколько минут есть после аварии в случае забора органов.

И что интересно, добровольная жертва дает на три порядка, то есть в тысячи раз больше органов для пересадок в США, нежели наша вот это вот, скажем, до сих пор проводимое изъятие органов без согласия человека на это. Поэтому здесь мы расходимся. Моя лично позиция, что если нам удастся постепенно, не сразу, никаких резких движений, охраняя то, что есть, перейти на модель добровольный жертвы, то мы сможем реанимировать трансплантологию.

Ведь пересадка органов, это уникальные технологии - есть в нескольких десятках стран. И если мы это не возродим, и Советский Союз, и потом Россия есть в числе этих стран, то наши больные без почек с проблемами сердца будут умирать или страдать, или за бешеные деньги делать эти же операции в Израиле, в Германии, в других странах мира, когда мы могли бы это делать у нас.

Вот я был в Кемеровской области, в Медицинской Академии, где это умеют все делать, и они, не скажу, что в слезах, но много лет подряд говорят о том, что иссякает поток органов. Население боится, население протестует, население не хочет, чтобы ими распоряжались без их ведома и согласия. И через репрессии, через давление, я думаю, проблема не решается. Поэтому здесь церковь за то, чтобы постепенно перейти к добровольной жертве. И для этого, конечно, нужна социальная реклама.

Кукарцева:
- То есть, вы поддерживаете добровольное донорство и даже, в общем-то, ратуете за него?

Отец Дмитрий:
- Если со мной что-то случится, будем считать, что это официальное заявление – пожалуйста, все мои органы, если от них есть какая-то польза, всем нуждающимся.

Потребности превышают возможности

Шевцова:
- К Виктору Михайловичу вопрос. Заявления – «я согласна», наверное, мало. Сколько мы в реальной жизни теряем органов и сколько мы не можем провести операций из-за того, что нет этих согласий? Из-за того, что народ просто не готов – боится, все что угодно?

Мидиков:
- Трудно говорить о точных цифрах. Во всяком случае, я ими не располагаю. И думаю, никто ими в реальной нашей практике не располагает, включая наших уважаемых трансплантологов. Совершенно очевидно, что в нашей стране мы этим занимаемся несопоставимо меньше, чем в других, в частности, развитых странах, где законодательно эти вопросы в значительной мере уже решены в лучшей степени, чем у нас. Но то, что реальная потребность превышает существующие сегодня возможности, которые реализуются в области трансплантологии, наверное, в тысячи раз, это так. Точнее я не смогу ответить.

Кукарцева:
- А что нам надо сделать? Поменять сознание людей или поменять законодательство? В чем проблема самая главная? В том, что люди стоят очередями, едут за границу в том, чтобы получить донорскую почку?

Мидиков:
- Здесь я, наверное, соглашусь с отцом Димитрием в том смысле, что в первую очередь надо, конечно же, надо изменить отношение к проблеме в принципе. Потому что с точки зрения законодательной, наверное, эти вопросы решаются проще. Проблема, которая есть в Российской Федерации, состоит всего лишь навсего в том, что в двух законах абсолютно по-разному толкуется одна и та же норма, о чем было сказано.

Речь шла о презумпции согласия, в соответствии с законом о трансплантологии и о презумпции несогласия в соответствии с законом о погребении. Вот именно на этом конфликте вот этих вот двух статей, несколько по разному прописанных в обоих законах, и возникают проблемы, которые, в конечном счете, на определенном этапе после подъема в этом направлении вдруг привели к резкому спаду. Если вы помните, несколько лет назад была одна сложная конфликтная ситуация в Москве, которая завершилась долгим судебным процессом. И, в конечном счете, это очень здорово приостановило дальнейшее развитие законодательного решения этих проблем.

Отец Дмитрий:
- В России имеет место правовая коллизия, когда два закона противоречат друг другу в ключевых понятиях. Закон о похоронном деле говорит о презумпции несогласия. О том, что без предварительно спрошенного согласия, нельзя распоряжаться телом покойного. И здесь он вступает в конфликт с законом о трансплантации, согласно которому по умолчанию считается, что покойный не возражал против забора органов у него.

Виктор Михайлович вспомнил об одной действительно очень печальной истории, страницы в истории российской трансплантологии, когда в операционную ворвались омоновцы. По сути, был явный произвол. Врачей пытались осудить – было два суда. Первый раз их оправдали, а когда опять же по инициативе Прокуратуры второй раз дело было направлено в суд, нынешний Патриарх, тогда митрополит Кирилл созвал экстренное совещание в Даниловом монастыре.

И на этом совещании была очень интересная картина, даже меня удивившая несколько. Некоторые священники высказывались в таком ключе, что нельзя вторгаться в сферу человеческой жизни настолько глубоко. А я встал и сказал, знаете, у нас среди, помимо всего прочего, я занимаюсь православными следопытами или скаутами. Среди наших инструкторов есть человек, Николай Иванович Буланов, который уже лет десять на тот момент занимался с детьми с пересаженной почкой. Я готов в ноги поклониться тому врачу, который спас его жизнь и через него сотни детей обрели смысл жизни и пошли по ней. И, Слава Богу. Я считаю, что мы должны поддержать трансплантологов в этой ситуации.

И дальше было очень интересна реакция митрополита Кирилла. Он, слушая всех, был сосредоточен и погружен в себя. И тут он неожиданно обращается ко мне: «А как вы думаете, это ваша позиция должна быть только вашей? Или мы все должны поддержать наших трансплантологов?». Тут у меня замкнуло. Я сказал: «Конечно, я считаю, что мы все должны поддержать наших трансплантологов в этом направлении медицины».

И это решение стало при всей палитре мнений, стало базовым, стало итогом этого срочного круглого стола, который был проведен. И это решение, насколько я знаю, было озвучено на суде. Я понимаю, что оправдание, а приговор был оправдательным, вряд ли был обусловлен этой нашей малой лептой. Но, тем не менее, показательна позиция нынешнего Патриарха, тогда митрополита Кирилла, который был готов подставить плечо. А в той ситуации, если вы помните, был такой шквал критики. Трансплантологов выставляли, чуть ли не врагами рода человеческого. Вот я считаю, что только так мы можем изменить сознание.

Как понять, что мозг умер...

Шевцова:
- Как понять, в какой момент человек уже умирает? И у него уже можно взять, изъять органы для трансплантации. Где та грань, через которую переходить нельзя или можно?

Мидиков:
- С точки зрения медицины все достаточно просто. Потому что в общечеловеческом смысле слове многие считают человека живым до той поры, покуда у него, например, не исчезнет самостоятельное сердцебиение, пульс. Что же касается реального положения вещей, то надо понимать, что мозг, та часть организма, которая в первую очередь страдает, она наиболее уязвима при каких-либо внезапных смертельных причинах, при возникновении гипоксии, гипоксемии, то есть, всех моментов, обусловливающих тяжелое кислородное голодание. Известно, что мозг не может в течение пяти минут, более пяти минут выжить после того, как, скажем, он перестал получать кислород из крови. И этот процесс должен быть подтвержден и диагностирован.

Поэтому в соответствии со специальной инструкцией по диагностике смерти мозга, подобный диагноз может быть выставлен человеку, во-первых, только в том случае, когда исключены все возможные другие медицинские причины, которые бы вызвали у него, скажем, коматозное состояние. По существу трудно отличимое клинически от состояния, когда уже есть смерть мозга, поэтому для целей трансплантологии возможно использование органов тех, кто уже умер и кому этот диагноз установлен. Для этого должно пройти много часов с того момента, как клинически устанавливается смерть мозга. Для этого проводится специальная серия, как клинических, так и различных специальных неврологических, инструментальных, рентгенологических, рентгенографических исследований.

И в соответствии с инструкцией о смерти мозга, не раньше, чем через 6 часов, которые, как правило, и требуются для проведения всех этих мероприятий, а иногда и больше, только по истечении этого времени комиссия из врачей специалистов дает разрешение на трансплантацию. При этом врач - член комиссии - должен своей квалификацией и своим стажем работы соответствовать определенным требованиям. Он должен быть врачом в данной специальности не менее 5 лет для того, чтобы участвовать в работе подобной комиссии. Он должен быть обладателем специального сертификата специалиста в данной области и т.д, и т.д. Как правило, может быть, шесть, семь человек и более при необходимости. А при каких-то спорных моментах еще требуется и присутствие судебно-медицинского эксперта, который еще и сообщает об этом в прокуратуру. Только по согласованию всех этих специалистов и служб устанавливается диагноз смерти мозга.

Но это совсем не значит, что у этого организма не бьется сердце. Или не осуществляется искусственная вентиляция легких. Потому что, если искусственно не будет поддерживаться кровообращение в этом теле, если искусственно не будет поддерживаться кислородный гомеостаз за счет искусственной вентиляции легких, то органы не смогут быть предметом для трансплантации.

Отсюда все часто встречающиеся байки, которые любят в литературе, что кого-то, где-то убили на органы. Это полнейшая глупость. Это досужие домыслы. Потому что никому органы человека, который умер, не получая специальной помощи на протяжении многих долгих часов, они просто-напросто  никому не нужны.

...И душа отлетела

Шевцова:
- Хотелось бы узнать мнение отца Димитрия на этот счет. Все-таки здесь уже идет разговор о душе, о каких-то высших таких субстанциях.

Кукарцева:
- Есть ли момент, когда можно понять, когда душа уже отлетела, а когда она еще остается в теле.

Отец Димитрий:
- Как раз позиция церкви может оказаться очень неожиданной. Как сформулировано в основах социальной концепции русской православной церкви, не во всех случаях поддержание жизни тела, в котором лишь отдельные органы функционируют, является оптимальным и наилучшим вариантом. Благом. Более того, есть особый канон, который мы читаем на исход души. В том случае, когда человек умирает тяжело и мучается, мы просим Бога поскорее разрешить душу от тела, чтобы эти страдания завершились и чтобы человек перешел в вечность. Ну и отсюда особая ответственность ложится на врачей, которые принимают решения.

И, самое главное, действительно мы не можем взвесить душу. И любые рассказы об этом, это разного рода спекуляции. Но мы знаем, что человек не сводим к своей телесности. Это не церковное, это общечеловеческое знание. Об этом уже Сократ говорил в европейских традициях. Если мы откроем веды, то этому же знанию будет на несколько тысячелетий больше по времени зафиксировано в письменных текстах.

Вопрос не в этом. Вопрос в том, что происходит с нами за чертой смерти. И вот здесь отличие христианства от многих других религиозных течений, направлений в том, что человек не исчезает, сохраняется самосознание, личность сохраняется. И он встречается с Богом. И за чертой времени он воскреснет, то есть, не только душа, но и тело войдет в полноту общения с Богом. И поэтому здесь для христианина нет катастрофы. Смерть, после Голгофы, после страданий Христа и его Воскресения перестала быть тупиком для нас.

Кукарцева:
- Не получился ли так, что после страшного суда человек, пожертвовавший органы, предстанет перед Богом искромсаным на кусочки?

Отец Дмитрий:
- Этот вопрос впервые был задан христианам еще во втором веке гонителями-язычниками. Они говорили так: вот вы христиане, вы атеисты, вы не поклоняетесь нашим богам, поэтому атеисты и нашему императору. И мы за это вас будем казнить и даже сожжем и пепел по ветру развеем и, что тогда воскреснет? Тогда же во втором веке Минуций Феликс один из первых апологетов, который на эту тему говорил, он сказал: «Вы знаете, автор мироздания, он же автор наших тел, он воссоздаст наши тела. Он найдет возможность это сделать».

А на языке философском, эту мысль развил греческий теософ Ориген: поскольку душа, это форма тела, способная воссоздавать, наделять материю вот этими свойствами тело, то за чертой воскресенья, это качество души останется. И она довоссоздат отсутствующие лагуны в своей телесности из той новой материи, которая за чертой воскресения после преображения всего тварного бытия будет, скажем, средой нашего обитания. Поэтому никакой проблемы здесь нет.

Но гораздо интереснее другое: христианство это уникальная религия, которая говорит о двух смертях. О смерти нашей, когда душа с телом разделяется. Она побеждена на Голгофе – Христос ее победил. А я о смерти второй: когда человек с Богом разделяется. Вот эта вторая смерть, она наступит после воскресения, после Страшного суда. И наша задача здесь с Богом встретится, чтобы этой второй смерти избежать там. В том числе, жертвуя собой, спасая других, мы можем и здесь тоже как-то послужить другим людям...

А что думает об этой проблеме главный трансплантолог страны Сергей Готье читайте здесь.

А что думаете вы?